Уходя, не оглядывайся  - Джеймс Хедли Чейз

БЫВШИЙ ВЗЛОМЩИК СЕЙФОВ ЕЩЕ НЕ ПОЙМАН!

Я стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по спине побежали холодные мурашки. Фотография была неважная, но Лола все-таки меня узнала и подрисовала карандашом усы, чтобы я это понял. Перед моими глазами вдруг возник Фарнуорт, зловонный барак и грубые охранники. В тишине чистой, уютной кухни я вдруг отчетливо услышал крики истязаемого заключенного и свист ремней охранников, избивающих его в карцере. Я вновь увидел парня, лишившегося глаза: как он брел по коридору, закрыв лицо руками, в окровавленной рубашке, прилипшей к телу.

Мое ощущение безопасности улетучилось так же быстро, как кулак превращается в ладонь, когда разжимаешь пальцы. Рассказала ли она Йенсену? Я был уверен, что нет. Если бы она рассказала, я бы это почувствовал по его поведению. Но она наверняка расскажет. Предлога, чтобы избавиться от меня, лучше не придумать. От нее требовалось всего лишь взять трубку телефона, и через час я уже буду на пути в Фарнуорт.

Я отлично представлял себе прием, который меня там ждет: заключенные при моем появлении начнут злорадно, по-садистски ухмыляться, а потом будут прислушиваться, с нетерпением ожидая моих первых криков боли. Я скомкал газету, подошел к печке и бросил ее в огонь.

Итак, мне опять нужно было спасаться бегством – и прежде всего немедленно выбираться отсюда. Но как? До Тропика-Спрингс сто шестьдесят пять миль. Как только она сообщит в полицию, Тропика-Спрингс будет первым местом, где меня будут искать. О том, чтобы бежать назад, в Окленд, я не хотел даже думать. Сначала – Тропика-Спрингс, а потом – дальше. Во всяком случае, у меня было пятьсот долларов. С такими деньгами я могу добраться до Нью-Йорка… Пятьсот долларов? Я почувствовал, как ледяные пальцы сдавили мне грудь. Я отдал Йенсену свои деньги, на которые мог бы бежать, всего полчаса назад. Что же, мне их сразу просить обратно? Что он подумает? И как я смогу средь бела дня уехать отсюда, чтобы он не решил, что я спятил? Я был охвачен такой паникой, что едва мог дышать. Дверь в кухню отворилась, и вошла Лола. Она испытующе посмотрела на меня своими зелеными глазами.

– Ты еще не убрал продукты? – спросила она.

– Убираю.

Я начал укладывать консервные банки. «Мерзавка, – думал я. – Уже позвонила? Или только собираешься?» Она начала убирать цыплят в морозильник, напевая себе под нос. И только когда я убрал все продукты, а она засунула в холодильник последнего цыпленка, я вдруг услышал:

– Нам надо поговорить. Ты ночью дежуришь?

Я взглянул на нее:

– Да.

– Когда он уснет, мы поговорим.

Из сказанного я сделал вывод, что в полицию Лола еще не звонила. Она решила выдвинуть какие-то условия. Дышать стало чуть полегче.

– Как скажете.

– Ступайте, мистер Чет Карсон, – сказала она. – Я прекрасно управлюсь одна!

Она держала меня на крючке, но, по крайней мере, у меня было немного времени, чтобы прийти в себя.

– Как скажете.

Она улыбнулась:

– Точно, Карсон. С этого момента будет так, как я скажу.

Я вернулся в закусочную, и как раз прибыл автобус с тридцатью голодными пассажирами. Мы бегали втроем как заведенные. Йенсен и я – в закусочной, Лола – на кухне. Все тридцать пассажиров решили пообедать. Я разносил еду и мотался на заправку, чтобы обслужить подъезжавшие машины. Нужно отдать Лоле должное – она работала в поразительном темпе. Никому не пришлось ждать, и каждый получил то, что заказывал.

Наконец, когда автобус ушел, мы смогли перевести дух. Йенсен улыбнулся мне, вытирая пот со лба.

– Мы поставили рекорд, Джек, – сказал он. – Такого еще не было. Без тебя мы бы не справились. Тридцать обедов! Раньше им приходилось довольствоваться только бутербродами.

– Все зависит от повара, – ответил я.

– Да. Ну и жена! В любом случае мы все трое потрудились на славу. Послушай, мы с Лолой займемся посудой, а ты посиди здесь и подежурь у заправки. Сегодня ночью – твоя смена, и надрываться в мастерской нет смысла.

При обычных обстоятельствах я бы обязательно помог им, но сейчас я не мог себя заставить находиться рядом с Лолой. Мне нужно было время подумать. Когда закончилась эта запарка с обедом, я опять ощутил во рту привкус страха.

Выйдя на веранду, я сел и закурил. Едва я начал приходить в себя, как почувствовал чей-то пристальный взгляд. Я обернулся. На веранду вышла Лола и смотрела на меня: ее зеленые глаза метали молнии. К открытому окну подошел Йенсен со стопкой грязных тарелок в руках. Вид у него был встревоженный.

– Чего эта мямля здесь расселась? – В ее крике звучали истеричные нотки. – Он что, больше здесь не работает? Я должна все делать одна?

– Послушай, дорогая, – сказал Йенсен примирительно. – Сегодня его очередь дежурить ночью…

– А мне на это наплевать! – Она повернулась ко мне. – Ступай и вымой посуду. Если кто и будет отдыхать в кресле, так это я! Ступай и отрабатывай то, что тебе платят!

– Лола! – Голос Йенсена прозвучал резко.

Я уже вскочил на ноги и шел на кухню.

– Прошу прощения, миссис Йенсен, как скажете.

– Лола! Прекрати немедленно! Что за тон! Это я сказал ему присмотреть за колонкой, – крикнул Йенсен, наполовину всунувшись в окно.

– Неужели здесь некому меня пожалеть? – закричала она в ответ. – Похоже, я здесь нужна только для вонючей кухни и ради постели.

Она выбежала с веранды и бросилась в дом, хлопнув за собой дверью.

– Она просто замоталась, – сказал я, – и устала. У женщин это бывает. Для них нужна разрядка. Это пройдет, и завтра все будет в порядке.

Йенсен потер подбородок, качая головой и хмурясь.

– Ты так думаешь, Джек? Она раньше никогда себе такого не позволяла. Как считаешь, может, мне пойти успокоить ее?

Я не мог ему сказать, что все это было устроено нарочно, чтобы остаться ночью одной, а когда он уснет – прийти ко мне для разговора.